USD 73.3550 EUR 89.1483

Будни ликвидатора сквозь призму времени

Никита НАДТОЧИЙ
Четвёртый энергоблок ЧАЭС до сих пор является символом одной из самых страшных трагедий  ХХ века. Фото из архива ЧАЭС.
Четвёртый энергоблок ЧАЭС до сих пор является символом одной из самых страшных трагедий ХХ века. Фото из архива ЧАЭС.

Трагедия 1986-го превратилась в незаживающую язву для всех республик бывшего СССР: тогда со всех концов огромного Союза съезжались те, кто сегодня вспоминает о Чернобыле уже по разные стороны совершенно разных государственных границ. Однако единым гражданством для всех них стала скупая номенклатурная формулировка «Участник ликвидации последствий аварии на ЧАЭС».

— Ну я-то лично прекрасно понимал, куда еду! — Виктор Сандырев со сдержанной улыбкой поправляет очки.

Сегодня он старший инженер ускорительного комплекса ВЭПП-4 Института ядерной физики им. Г. И. Будкера Сибирского отделения РАН. А тогда, в 1988 году, в нестандартную командировку на Украину двадцативосьмилетний специалист выехал из Ташкента, где работал начальником сектора ионизирующих излучений Узбекского центра стандартизации и метрологии.

— Во-первых, я был там уже в 1988, по сравнению с 1986 и 1987 годами в Чернобыле был просто идеальный оргпорядок, а сама станция была самым чистым местом во всей округе, — вспоминает Виктор. — А во-вторых, когда я уезжал, у меня жена уже беременная была, так что…

Однако два года, прошедшие с момента аварии, скидок делать не позволяли: радиационный контроль, три зоны пропускного доступа и зашкаливающий, захлебывающийся от характерного треска дозиметр — командированные в 1988 году с не меньшим правом носят звание «ликвидатор». Как, впрочем, и все, кто был на ЧАЭС после Виктора.

— Я должен был провести там всего один месяц — сентябрь, но мой сменщик из Ташкента не приехал и я остался ещё и на октябрь.
Будильник в школьном здании опустевшей Припяти звонил в шесть утра. Виктор и коллеги просыпались, завтракали, и автобус вёз их «на точку». «Точка» могла быть разной: в задачи метролога Сандырева входили проверки, настройки и градуировки приборов, расположенных как по тридцатикилометровой зоне отчуждения, так и на самой Чернобыльской АЭС. Еще совсем недавно в Узбекской ССР он проверял аппаратуру мирную — рентгенаппараты, медицинское оборудование, строительные и промышленные приборы, где находилось применение «мирному атому», а тут — центр катастрофы.

— Всё понимал. Я не был солдатиком несмышленым, которых тысячами совали в самое пекло в 1986-м, ничего не сказав… — Виктор снимает очки — вглядываться в воспоминания можно и без них. — Я всё прекрасно понимал…

Понимание командированного метролога подкреплялось приборами — независимо от официальных цифр значения радиации Сандырев с утра, собираясь «на точку», ставил на ноль показания собственного личного дозиметра, совал его в карман, а вечером смотрел, сколько же на самом деле пришлось «нахватать»…

— Хотя… — Виктор улыбается, как школьник. — Сентябрь же! Осень! Урожай! Идёшь, видишь во-о-т такущее яблоко! Спелое, сочное, огромное!.. И понимаешь ведь, что чудовищно вредно, но… И-эх! Срываешь и — ням! — Сандырев режет воздух рукой, словно отпуская самому себе те прошлые грешки. — Когда находишься там каждый день, в этой страшной зоне, воспринимаешь все как-то несколько по-другому: ну да, вредное яблоко, но бог с ним — чуть меньше «схватишь», чуть больше…

О страшных психологических впечатлениях Виктор вспоминает скупо. Хотя, конечно, город-призрак Припять, по его словам, оставляет неизгладимое впечатление: бойницы пустых окон и вырвавшаяся на свободу дикая природа — «взрывы» бурьяна по пояс посреди асфальтовой мостовой, как страшный символ запустения...

… На здоровье (тьфу-тьфу) Сандырев не жалуется. Говорит, младшему сыну сейчас седьмой годик пошёл. И главным следом в душе Виктор считает не физическое воздействие, а те «радиоактивные» мысли о чудовищной человеческой безответственности в той страшной ситуации 1986-го, когда вранье и бессилие вышестоящих чинов становилось причиной всё новых и новых смертельных доз.

Тогда, в 1986-м, западная пресса захлебывалась, обсуждая «ядерные технологии в руках дикарей». По чудовищной иронии судьбы японские газеты пестрили буквально следующими заголовками: «Сценарий, подобный чернобыльскому, в Японии невозможен в принципе!» Сегодняшняя ситуация на «Фукусиме-1» наглядно показывает: страшные уроки одинаково страшны для всех.

— В случае с Чернобылем — это полностью рукотворная катастрофа. Что касается Фукусимы, то человеческий фактор тоже, конечно, присутствует: сейсмоопасная зона, регион, где случаются цунами… Надо же думать было, где поставить станцию! — в эксклюзивном для «Советской Сибири» комментарии сказал академик РАН Эдуард Кругляков. — Если говорить о ситуации шире, то, на мой взгляд, есть несколько перспективных направлений, которые в принципе существуют, но всерьез не развиваются: я имею в виду реактор на быстрых нейтронах — абсолютно безопасный, никакая человеческая глупость не может такой реактор уничтожить. Кроме того, подобные реакторы менее требовательны к топливу, с которым в атомной энергетике скоро может начаться дефицит. По крайней мере, если говорить в целом, есть обоснованная надежда, что атомная энергетика в том виде, в котором она существовала до Чернобыля и Фукусимы, может претерпеть существенные критические изменения.

ЦИФРА
2336 жителей Новосибирской области приняли участие в работах по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

ФАКТ
Чернобыльская АЭС была окончательно выведена из эксплуатации лишь 15 декабря 2000 года.

Фотографии статьи
Виктор Сандырев: «Дозиметры зашкаливали...». Фото Никиты НАДТОЧИЯ

Комментарии